Земля вздрагивала — зарево набирало силу. Оно цвело. А потом медленно увядало. До нового толчка и нового взрыва…

Собирая парашют, Бунцев через плечо косился на пожар. Первые минуты он чувствовал себя ошеломленным. Словно, хлестнув прутом по кряжистому дубу, увидел вдруг, что прут сносит могучее дерево, как головку репейника.

Бунцев знал — бензина в баках почти не оставалось… Но факт оставался фактом — дуб рухнул: на железнодорожном узле Наддетьхаза полыхало и гремело.

«Боеприпасы! — еще не веря самому себе, подумал Бунцев. — Повезло! Зажег боеприпасы!»

Видимо, ему действительно повезло. Иного объяснения не существовало.

Бунцев выпрямился, повернулся лицом к городу, потряс кулаком:

— Получайте, гады!

Он стоял на земле.

Командир без корабля.

Сбитый в чужом тылу летчик.

Но пока зарево полыхало, он еще чего-то стоил!

Беспокойство овладело Бунцевым исподволь. Он оглянулся, отыскивая взглядом стрелка-радистку. Ее не могло отнести далеко: прыгали вместе. Штурман прыгнул раньше, сразу, а они потом, вместе.

Глаза ничего не различали во мгле предсветья. Бунцев заложил пальцы в рот, свистнул. Прислушался и снова свистнул… Ожидая, пока текучая мгла вернет ответный свист, и еще не зная — вернет ли, он не шевелился. Бунцев сорвал шлем: «Не померещилось ли?!»

Но свист повторился. Далекий, слабый, но повторился.

Радостью обдало, как жаром. Следовало бы удивиться этому жару.

Ведь Бунцев знал, почему Кротова не выполни та приказ и не прыгнула вместе со штурманом Телкиным. Знал, почему осталась в машине. Он и раньше обо всем догадывался. И в кабине падающего самолета, шагая к люку, хватаясь за стойки, бешено выругался в лицо радистке. Но Бунцев не удивился обжигающей радости.

Сейчас казалось — далекий свист возвращает все. друзей, эскадрилью, полк, Родину!