― Значит, вы нас покидаете! ― с жалостью вскрикнула пани Шебець, когда пан Коваль появился на веранде. Он был в коричневом твидовом пиджаке и серых штанах, а в руках держал свою обыкновенную кожаную сумку. Рубашка с накрахмаленным белым воротничком, темно-синий галстук и золотистая тесёмка придавали ему вид настоящего джентльмена.

― Что-то мне не очень верится, что вы просто едете проведать сестру, ― сказала пани Шебець, укоризненно поглядывая на пана Коваля. ― Очередное любовное свидание?

Пан Коваль проигнорировал ее вопрос, но она не успокаивалась.

― Знаете, Иван, все эти ваши поездки в этом году кажутся мне очень удивительными. ― Она глубоко вздохнула и с ноткой ревности в голосе продолжила. ― Чем вы на самом деле занимаетесь? Почему так часто слушаете Берлин по тому своему приёмнику? Скажите-ка, Иван, вы случайно не немец, не шпион? Да?

Как разбалованный ребёнок, которому не дали пирожного, но который упрямо пытается его выдурить, она ждала ответа пана Коваля. Я и не думал, что у неё такое буйное воображение. Она прекрасно знала, что пан Коваль увлекался изучением иностранных языков. Однако, как он говорил, наиболее ему нравился язык Гёте и Шиллера. Поэтому он так часто настраивал радиоприемник на берлинские волны.

Наверно, привыкший к упрёкам пани Шебець, пан Коваль спокойно пропустил мимо ушей ее подозрения. «Не беспокойтесь обо мне, ― сказал он. ― Позаботьтесь о Михасе, смотрите, чтобы он не был голодным». Он повернулся ко мне: «А ты, Михась, не забудь, что первого сентября начало учёбы».

― Счастливой дороги, пан Коваль, ― ответил я, пожимая ему руку.

Мы с пани Шебець следили, как он идет вниз ступеньками в сад, открывает чугунную калитку и поворачивает направо. Он не оглянулся, не помахал рукой пани Шебець, как она того хотела. «Вот, ушёл… странствующий бабник, ― вслух сказала она то, про что говорила, наверно, только мысленно. ― Интересно, сколько у него сестёр? Наверно по одной в каждом городе».