По тому, как тряслась земля и вздрагивал воздух, он понимал, что и на этом поле продолжается бой. И не просто продолжается – нарастает с каждой минутой. Действительно, в тот день вся наша артиллерия на прохоровском направлении – вплоть до тяжелой – была поставлена на прямую наводку. Немногочисленные бригады 2-го танкового корпуса, в котором служил сержант Борисов, сводя в кулак последние танки, снова и снова били по флангу вражеской группировки, пытаясь сковать, задержать её продвижение к Прохоровке, чтобы обеспечить подход и одновременное вступление в бой главных сил нашей гвардейской танковой армии. Всё, что могло в тот день под Прохоровкой стрелять, – стреляло, оттого-то сержанта Борисова изумила неслыханная тишина. Внезапная тревога пронзила его существо: «Тигры»!… Неужто прорвались через позицию батареи?…» Он с немалым трудом привстал, и тогда лишь, словно из далекого далека, до него стали доходить канонада и рев самолетов над головой.

Пушка была разбита – вражеский снаряд разорвался с малым недолетом, его осколки повредили ствол, разрушили тормоз отката. А в двадцати шагах серой мертвой громадой застыл фашистский «тигр» с изображением черепа и скрещенных костей на лобовой броне. Он не горел и даже не чадил, гусеницы его были целы, люки закрыты наглухо, и ни малейшего признака жизни не угадывалось в стальной утробе. Борисов вгляделся и различил белую вмятину в самой середине лобовой плиты корпуса танка. Снаряд не пробил её насквозь, но удар с близкого расстояния был всё же сокрушителен, а крупповская броня вязкостью не отличалась. Куски окалины с внутренней стороны ударили по экипажу, как осколки взорвавшейся гранаты… Подвижная фашистская крепость превратилась в стальной склеп на гусеницах…

Справа, далеко от артиллерийской позиции, в тучах дыма и пыли сверкали пушечные огни – там шел упорный танковый бой. Поблизости занимали оборону подошедшие мотострелки бригады… Слух возвращался, и Борисову вдруг почудился стон.