Ломов стал чертить на бумаге получающееся при стрельбе расхождение, и чем больше рассказывал он, тем внимательнее слушал его Чистяков.

— А где строевые занятия проводите? — спросил Ломов, смотря в расписание, в котором значилось: «Строевая подготовка — ежедневно два часа, проводят командиры отделений».

— Строевая? — удивился Чистяков. — Это для приличия записано.

— Большая роскошь — ежедневно по два часа и «для приличия». Матросов учёбой надо заинтересовать, чтобы они больше думали, а не бродили по другим землянкам.

— Их больше разведка интересует, немецкие опорные пункты… — неуверенно ответил мичман.

Чистяков, прошедший суровую школу войны на сопках Заполярья, деливший с матросами сухарь и щепотку махорки, ставший из матроса командиром, признавал единственное занятие — бой. «Здесь тебе и учёба, и практика, и опыт», — говорил он. Но сейчас Чистяков безоговорочно признавал справедливыми все замечания молодого лейтенанта.

Матросы громко разговаривали в землянке. Один из них запел:

Однажды я шёл торопливо, Ж-жена меня дома ж-ждала…

Ломов вопросительно посмотрел на смутившегося Чистякова, заглянул за перегородку.

Пел Борисов, дирижируя сильными руками. Он был навеселе. Ломов вошёл в кубрик к матросам. Все замолчали, как по команде, и столпились около него. Подошёл и Чистяков.

— Пора познакомиться поближе, — начал Ломов, осматривая матросов. — Кто сейчас пел? — неожиданно спросил он.

— Я, товарищ лейтенант, — пробасил Борисов и, пошатнувшись, вышел вперёд.

— Кто — я? У вас есть звание, фамилия, — жёстко проговорил Ломов, заметив, что все насторожились.

— Ну, матрос Борисов.

Ломов почувствовал, как у него на лице выступает краска.

— За пьянку… арестовываю вас, матрос Борисов, на трое суток с содержанием на гауптвахте.