На улице майская жара, в шашлычне угарный смрад перегоревшего курдючного жира. И что он попёрся туда один, без сопровождения и прикрытия. Хотелось побыть наедине с самим собой, подумать о том, что случилось, прикинуть свою жизнь на будущее. Местный галдёж на неродном русскому сердцу языке, души не затрагивал, мыслить не мешал, а лишь обострял чувства.

Так… Он сидел один, пил пиво и ел пережаренный вонючий шашлык… В небольшом прогорклом зальчике на несколько засаленных курдючным жиром столиков, кроме него сидели ещё несколько местных. Они не пили, а только ели… Как же звали этого парня? Нет, не вспомнить…

В шашлычне он встретил своих знакомых чеченцев. Взял у них бутылку водки… Вартанов сказал:

— Я водяру пить не буду.

Тот парень закручинился:

— Так нельзя, местных обидим, ног отсюда не унесём.

Потом к ним ещё кто-то подсел… Весёлый такой, предлагал ещё водки жахнуть, вроде кто-то русский в военном камуфляже, по крайней мере, внешность у него была славянская… А тот первый куда-то пропал. Мысли тогда уже стали путаться.

Что-то в этом весельчаке сразу не понравилось… Какое-то у него лицо было смазанное, вот и сейчас в один фейс не собирались воспоминания нечётких очертаний физиономии… хохла! Вот оно что, это был украинец, точно, причём западник, со свойственным этим полуполякам-полуукраинцам нацменским говорком. Кажется «гость» сказал, что тоже служит в Грозненской комендатуре и подвезёт вечером Эдика в Горячеисточненскую… Он согласился с ним выпить, налили водки в пивные кружки, жахнули за победу русского оружия… Как же его звали? Тоже не вспомнить…

А потом память словно обрубило…

Машину снова резко качнуло и подбросило. Из лёгких лежащего вырвался непроизвольный сдавленный кляпом стон:

— У-у-г-х-х-ы…

— Очнулся, гоблин… — прозвучало сверху, с гортанным кавказским акцентом, и чья-то берца жёстко упёрлась ему в затылок. Сознание вновь отключилось.