Сколько прошло времени, определить было нельзя. Мир вокруг сгустился, словно ночная темень. Такие ощущения промежуточности двух миров живого и мёртвого ему, лейтенанту милиции Эдуарду Вартанову, пришлось испытать лишь однажды, в раннем детстве.

Он, как сейчас помнил, что родители в тот день в очередной раз грызлись. Отец завалился домой пьяный и злой. Мать, женщина не робкого десятка, ругала его на чём свет стоит и всё норовила шарахнуть тем, что попадётся под руку. Эдику Вартанову, семилетнему пацану, эти склоки надоели под самую завязку. Не поспишь, уроков не приготовишь… Да и на улице что делать — мороз ещё тот, даже собаки из своих конур носа не кажут.

Вартановы занимали одну из двух однокомнатных холупок финского щитового домика, давно уже чуть не по самые окна вросшего в землю. А снега за зиму наметало столько, что отцу приходилось прочищать в сугробах глубокие траншеи, чтобы добраться до дровяника или бани. Мальчик уже сходил за дровами на утро, принёс два ведра колодезной воды, а родители всё не успокоились. Поносили друг друга последними словами. Эдька разулся было в прихожей, стал стягивать с худых плеч старую фуфайку, тяжёлую от куделей снега и льда на спине. В этот момент мать и заметила его. Глаза её нехорошо сверкнули:

— Явился, — заорала она на мальчишку, — подлюка ты этакая! Только и знает шляться. А дома воды нет ни капли, дров не занесено.

От обиды на материнскую несправедливость у Эдьки перехватило горло:

— Так я же только что…

— Не ори на мать, гадёныш! — пьяно взвился на сына притихший было на диване отец. — Ни хрена дома не делаешь, только жрёшь!

Мать уже не обращала внимания на Эдика, она снова переключилась на мужа:

— Ты уж больно заработался, лодырь, в бане угол у печки обвалился, а ему всё трын-трава…