Наше расставание и сейчас вспоминать больно. До сих пор на душе тягостный осадок. А день тот, как сейчас, перед глазами.

Помню, Прошка пожал мне руку:

— Ну, так всего…

Он медленно пошел от самолета, а я ждал, когда обернется. Вскинет голову, отбросит в стороны руки, и лицо его осветится добрейшей улыбкой. Заныло в груди: неужели он так и уйдет? Скроется за зеленым забором акации, сядет в машину, уедет, не сказав больше ни слова? А как хотелось услышать его любимое: «Не долетим — так доедем, а не доедем — так дойдем!» Думал, скажет и начисто перечеркнет все, о чем только что говорил мне.

Но Прошка не обернулся. Тяжелой, неуклюжей походкой он все дальше уходил от самолета, сглаживались очертания его крутых плеч и заметно поникшей головы. Последние его слова так и обжигали колючим холодом: «Но ты же знаешь, я не люблю летать на самолетах… Смотреть на них не могу…»

Я понимал Прошку, и предчувствие у меня было такое, что расстаемся надолго, а может, и навсегда. И не будем ничего знать друг о друге… Вспомнился мне тревожный день на фронте, когда прибежавший посыльный сорвал с меня одеяло и ошалело крикнул: «Ронжин! Младший лейтенант, вставайте! Прошка не вернулся!» Помню, тогда в голосе командира полка что-то дрогнуло:

— Ваню Прохорова вы должны найти. Должны!

Прошку — так между собой звали лейтенанта Прохорова его друзья — я ни разу до этого не видел, потому что был в полку новичком. Он — самый молодой командир корабля. Ему тогда шел двадцать первый.

Его подбили вражеские зенитки под Севастополем. Какое-то время он вел воздушный корабль на одном моторе. Потом прервалась связь, и в полку ничего не знали о нем. Командир полка всю ночь не сомкнул глаз, а на рассвете послал экипаж искать Прошку. Но его не нашли. Теперь на поиск посылали замкомэска Лазарева и меня.