— Ну и что, высота?! Две тонны бомб на борту, а мотор один — вот и падает… — горячась, ответил штурману Прошка.
Второй пилот бросил на него изумленный взгляд, ткнул пальцем в циферблат. Стрелки высотомера неудержимо раскручивались в обратную сторону. В ответ Прошка только рассек ладонью воздух: черт, мол, с ней, с высотой. Нас бы давно сняли зенитки, если бы не сыпались вниз. Гитлеровцы поэтому все время ошибаются. Резкое падение самолета путает все их расчеты.
Над целью Прошка становился неузнаваемым. Его неудержимо влекло в огонь. Кому-то надо всегда в огонь, кому-то надо вызывать огонь на себя. Прошка привозил пробоины, осколки снарядов, его подбивали, но в очередном полете он опять шел в самое пекло.
И сейчас так: пусть начинается огненный ад, Прошка и на одном моторе не свернет с боевого курса. Он будет выполнять боевое задание — наносить удар по вражеским морским кораблям.
Яркий, напряженный до синевы луч света напористо шел от земли, а на высоте полета бомбардировщика вдруг обрывался, будто его срубали винтом. Здесь он мерк в непогасших еще лучах солнца, и гитлеровцы были бессильны ослепить экипаж.
Куземкин открыл бомболюки. Доворачивая самолет на цель, Прошка неловко чувствовал себя перед штурманом: не получились его изящные довороты, и Куземкину трудно было прицеливаться. На одном моторе самолет не летит — корячится. И высота подводит. «Прости, штурман, пилота. Прости. А поразить цель мы должны. Понимаешь, штурман?!»
После бомбового удара самолет снижался медленнее. И все же с высотой Прошка ничего поделать не мог. Высота таяла, а до аэродрома два с половиной часа полета.
Наступила темнота. Черная пустота ночи спрятала землю. Тут и вынужденно приземлиться некуда. Прошку душила страшная теснота. Шею давили ворот гимнастерки и резинка от ларингофона, голову сжимал шлемофон. В тиски брала дьявольская, спрессованная тишина. Казалось, небесная пустота проникла в кабины и заглушила собою все. Хоть бы слово кто сказал! В другой раз Прошка мог бы и оборвать человека за излишние разговоры, а сейчас ему стало бы легче — все же есть на борту живые люди.