Прошка не выдержал, заговорил сам:

— Штурман, а ты над Африкой летал?

— Нет, не летал. А что?

— Говорят, там самые темные ночи…

— Темнее нашей?

— Сравнил…

Вопрос понравился радисту Кирину, и он обратился к воздушному стрелку:

— Мишуткин, а ты над Африкой летал?

— Летал! — неожиданно для всех ответил стрелок.

В кромешной тьме даже одно это слово Мишуткина успокоило Прошку.

— Ну раз летал, то и сейчас долетим, — сказал Прошка, — а не долетим — так доедем, а не доедем — так дойдем!

Прошке не давала покоя прошлогодняя вынужденная посадка. Душу жгло пилотское самолюбие. Ему все казалось: где-то он нерасчетливо поступил, чего-то не смог сделать, чтобы удержать высоту и привести корабль на свой аэродром. Он упрекал себя, не зная за что. А высота все падала. Теперь Прошка опять летел над заболоченным лесом. Единственно пригодным для посадки местом был их аэродром, приютившийся на «пупу» в окружении этих лесов.

В ту тревожную ночь все, кто прилетел раньше, не уходили с аэродрома — ждали Прошку. Аэродром замер, небо заглохло, на стоянках и командном пункте говорили шепотом. Чем ближе подлетал самолет, тем невыносимее становилась тишина. Когда появилась командная связь, на запрос командира полка в динамике послышался необычно низкий и хриплый Прошкин голос:

— Летим, товарищ командир.

Я видел, как командир полка поднес микрофон к губам, глаза не моргали, и только жилка от шеи к лицу; напрягаясь, дрожала и будто бы воспалялась.

— Прохоров, тебя весь полк ждет. Весь полк ждет… Казалось, прошла вечность, пока снова услышали Прошку: