Женщина возмущенно подалась вперед:

— Брешет он. Как пес, брешет. Я винна, что корову пасти негде. Молоденькая она. Двухлеточка.

Проговорила и замерла, осматриваясь. Марфа еще ничего толком не понимала. Ни того, зачем прибежал к ней в хату сам староста, погнал, даже не дав одеться. Ни того, что хочет от нее этот откормленный немец. Нешто вправду из-за молока? Да где ж взять его больше? Разве кто подглядел, что порой тайком нальет полкварты ребятишкам?

Переводчик равнодушно играл новенькими часами. Барон, не мигая, по-бабьи, глядел на заляпанные свежей грязью жилистые ноги женщины, на круглые следы пяток по навощенному полу. Брезгливо оттопыривал нижнюю губу. Вот они, русские, то бишь украинцы! Дикари! Страх на них нагнать! Стукнул кулаком о стол.

— Она что, не признает немецкий закон?!

Женщина передернула плечами. Что-то быстро сказала старосте. Переводчик шепнул:

— Спрашивает, почему пан кричит?

— Смеет спрашивать? Молчать! Кто такая?

Марфа глядела, не опуская глаз, как даже немка не смогла бы.

— Сам поди видит, не пани. Селянка.

Барона охватило благородное древнеарийское негодование.

— Кто такая? Коммунистка? Кто муж? Комиссар?

Староста выступил вперед, пришептывая, заспешил:

— Муж с красными ушел. Активистом был. В колхоз из первых побежал. Другие пришли, он все воюет.

Опять настойчиво, как ледяной призрак, мелькнула перед Циммерманом мерзлая земля, перепаханная артиллерией. Русская, плодородная, ненасытная. Если б не такие — наверно, кончили бы давно.

Сквозь зубы процедил:

— Вон как... муж у большевиков, а ты воду вместо молока.

Женщина сказала угрюмо:

— У меня ж дети.

— Дети? Какое мне дело до советских щенят.

Смотрел в упор. Ждал, когда упадет на колени, потянется к руке. Видел потрескавшиеся, зло сжатые губы. Они дернулись резко.