— Он умер своей смертью, — сказал Ларик, — а дочки и мальчик остались в живых. Одна из дочерей — Татьяна — была на красном фронте сестрой милосердия, другая вышла замуж за матроса, остальные тоже замужем, а мальчик живет в Москве, и его охраняют красные курсанты.

Ларик любил поважничать. Он говорил всегда так уверенно и таким авторитетным, не допускающим возражений тоном, что невольно вызывал всех на спор. В мастерской было много народу. Кроме Габора, которому Ларик в это время чинил сапог, был и командир роты Тот, выслушавший рассказ сапожника с особенным вниманием. Габор прервал Ларина:

— Ни одного слова правды, мой друг.

Завязался шумный спор.

— Почему же это неправда? — надменно спросил сапожник.

— Потому, что неправда! — твердо сказал Габор, и все почувствовали, что он хорошо знает, о чем говорит. — Всех расстреляли. И не осталось никого, даже пепла.

— А откуда ты это знаешь?

— Я там был…

— Как так? — оживленно спросил Тот.

Он придвинулся ближе, но Габор тотчас же замолчал, небрежно добавив:

— Я был в Екатеринбурге в то время. При мне это случилось, и я знал все из первых рук. В расстреле участвовали четыре немца, три мадьяра, а остальные были русские: матросы и рабочие. Вот и все.

Ничего больше из него нельзя было вырвать. Надо заметить, что он не принадлежал к числу разговорчивых людей. Но командир роты был очень любопытен. Он просил, чтобы Габор рассказал все подробно, спрашивал фамилии участников, но чем больше к Габору приставали с расспросами, тем упорнее он молчал.

Наконец, Тот, рассердившись, крикнул:

— Габор пошутил! Он вовсе никогда и не был в Екатеринбурге!

И Тот стал настойчиво просить Ларика, чтобы он рассказал, как было дело. Ларик, увлекшись рассказом, так плохо пригвоздил подметки Габору, что через три недели, когда Габор работал уже в военном госпитале, их снова пришлось отдавать в починку.