Надо сознаться, что Габор Киш не особенно любил Шандора Тота, командира третьей роты.

— Плохой человек, — говорил он, — и дрянной товарищ.

Это было похоже на правду. Шандор Тот был странной фигурой в отряде: то коммунист слишком рьяный, то меньшевик чрезмерно осторожный… Черт его знает каким образом он попал в Красную Армию, а тем более в партию.

Габор Киш не очень много разговаривал со своим командиром; разговаривая же, рубил сплеча. Командир обижался, но скрывал свою злобу и не придирался. Впрочем, его сдержанность скоро стала понятной: Габор случайно рассказал, что Тот был тем самым командиром, который под Кинельским мостом уговорил красногвардейцев бросить винтовки перед наступавшими словаками. Габор также прибавил, что потом он уже не встречался ни с кем из ста семидесяти человек их отряда, кроме этого Тота, которого чехи только здорово выпороли, в то время как всех остальных расстреляли на месте.

— Дрянь человек! Жандармская морда!

— Почему жандармская?

— Да нельзя все-таки забывать, что до войны Тот служил в венгерской жандармерии фельдфебелем.

Крестьянин Габор не мог простить этой службы Тоту.

Тот рассказывал, что он был уволен из жандармерии за отказ стрелять в толпу во время цегледского батрацкого бунта. Для большинства, однако, было достаточно и того, что Тот с восемнадцатого года был коммунистом, что Тот отличился под Самарой, а в Кургане добровольно намеревался поступить в отряд ЧК, откуда его направили в интернациональный батальон.

Здесь, в Казани, Тот снова встретился с Табором.

Габор как-то сказал, что он принимал участие в расстреле Николая II.

Начальник хозяйственной части Йожка Гиршфельд рисовал дело так: однажды в сапожной мастерской балагур, рассказчик и первоклассный сапожник Пишта Ларик высказал сомнение в том, что царь расстрелян.