Первый наш бой был под Читой, у Даурии. Дрались против семеновцев. В бой пошли как-то несерьезно, лениво. Мадьяры считали это дело шуткой. Но когда прилетела первая японская шрапнель и с грохотом разорвалась над желтой песчаной пустыней, наши подтянулись.

Лю в первый раз попал в цепь. Мы смеялись над ним: он не ложился, как остальные, а садился на горячий песок, клал перед собой фуражку, насыпал в нее патроны и стрелял, низко пригибаясь к земле. Потом, когда санитары попросили его помочь, он остался у них и носил раненых. Да как носил! Желтый песок так и дымился от пуль вокруг него. Но ему было все равно. Он взваливал себе на спину тяжелораненого и — даешь!

Недолго Лю оставался в санитарах: рота потребовала его обратно, — ведь тогда он уже был нашим любимцем.

Иногда Лю рассказывал о себе. Он с гордостью говорил, что вот уже пять лет, как он снял косу. Рассказал, как вместе с партией в триста китайцев приехал в Сибирь на корчевку леса. Но вспыхнула война, и подрядчик продал всю партию кули на военные работы. Так Лю попал на Волынь. Там заставили его, как вола, работать в прифронтовой полосе, и только революция избавила его от окопного ярма и лишений. Лю решил вернуться в Китай, но у него не хватило денег. Он застрял в Иркутске, где встретился с нами.

Часто, закрыв глаза, я думал о Лю. Передо мной вставало необозримое море китайского народа, в котором Лю был маленьким желтым пузырьком. Море это кажется совершенно спокойным, но пузырьки все время непрерывно поднимаются вверх, свидетельствуя о брожении глубоко скрытых сил. В часы тяжелых лесных боев, когда упрямые комары с жужжанием облепляли разъеденные раны на лицах измученных солдат, я думал: «Чего здесь надо Лю, за что он с нами так страдает?.. Мы?.. Мы — западноевропейские рабочие и крестьяне, сознательные добровольцы, авангард революции. Мы знаем свои цели, мы верим и побеждаем или с верой гибнем. А он?..» И для меня становилось ясным, что идеи, за которые мы с оружием в руках боролись, наши цели, пускай смутно и неотчетливо, но все же дошли до сознания Лю.