Случилось однажды, что совсем не стало продовольствия. Износилось обмундирование, и солдаты ходили совершенно ободранными. Раскаленный песок обжигал голые ступни. Мы роптали, а Лю не говорил ни слова. Он только махал рукой, добродушно улыбаясь. Вид у него был самый жалкий. Фуражка не налезала на голову, шинелью он подметал пыль станционных перронов, воротник гимнастерки почти совсем отпоролся от рубахи. Но он беззаботно смеялся, и дело казалось не таким уж плохим. Когда батальонный портной сжалился над Лю и кое-как починил его обноски, глаза китайца заискрились радостью: видно было, что ему дорога товарищеская ласка.

Под Казанью Лю переплыл Волгу и пробрался в город. Пробыл он там четверо суток. На пятый день вернулся еще с одним китайцем. Вести, которые он принес, были не особенно ценны, но этим своим мужественным поступком Лю заслужил всеобщее признание.

Понемногу Лю научился ломаному русскому языку. А иногда он пробовал ругнуться по-венгерски. На политбеседах он сидел, широко раскрыв рот, и молча слушал. Все его хорошо знали и любили, и без него интернациональность батальона была бы уже не полной.

Однажды Лю явился ко мне и заявил:

— Товалис комантил, у меня плосьба, — и он доверчиво прищурил глазки.

— В чем дело, Лю?

Оказывается, Лю встретился с земляками. Их около пятидесяти человек, и тридцать из них хотят вступить в «интернационал». К русским они не хотят, потому что те их «высмеивают».

Я пожурил Лю. Он пристыжено потупился, но сейчас же вскинул на меня свои веселые детские глаза:

— Мозьно?

Так у нас появился китайский взвод.

Вот засуетился Лю! Организовывал. Обучал. Обмундировывал. Кричал. Барта был назначен к ним командиром. Наш Барта — смуглый секлер, потомок гуннов, живущих в Трансильвании. Такой маленький, черноволосый, он как нельзя больше подходил к нашим китайцам. И Лю был его заместителем.