Ба-бах!

Очередной выстрел орудия накрывает нашу палатку акустическим ударом. Стены дрожат. Нет, сегодня определённо что-то неладно. Раньше стрельба батареи не беспокоила так сильно. Как вариант — мы находимся на одной оси с целью артиллеристов.

Какое-то неясное беспокойство заставляет меня оглядеть товарищей. В глазах Клюва застыла настороженность, он, как и я, уловил что-то, но ещё не в силах понять, что именно его насторожило. Кантик задумчиво смотрит куда-то в потолок, размышляет. Между тем проповедь продолжается. Сокол повышает накал эмоций. Он уже вытянулся в струнку, сжав кулаки, пытается донести до нас свои откровения. Если бы мы это слышали впервые, впечатление было бы сильным. Пока же мы привычно пропускаем мимо ушей гимн любви и верности, горячечные клятвы и нелестные эпитеты в свой адрес. Отслеживается только общий шумовой фон. Вот оно — уровень умиления в голосе Сокола нарастает, сейчас он вспомнит о…

—.. И поэтому я был котом помойным, когда был холостяком. А сейчас я женат! И моя Леночка…

Ба-бах!

Палатка дрожит, её стенки раздуваются.

— Сокол, заткнись! — Кантик командует негромко, прислушиваясь к происходящему.

— Ты не понимаешь! Кантик, ты же не женат! Вот у меня Леночка…

Ба-бах!

Переглянувшись уже все вместе почти одновременно:

— Сокол, заткнись!

— Да вы, идиоты! Я ж вам говорю, что у меня Леночка…

Ба-бах!

— Леночка…

Ба-бах!

— ЗАТКНИСЬ, СОКОЛ!!!

Оскорблённый нашей черствостью Сокол резко садится на кровать, катая желваки по скулам, затем ложится и отворачивается к стене, уткнувшись лбом в разгрузочный жилет Кантика, висящий над кроватью. Тихо. С минуту мы настороженно прислушиваемся. Потом Кантик бурчит себе в усы: