— Возможно, в свое время мы действительно знакомились… — устало опустился по другую сторону огромного полуистлевшего пня Штубер.

— Так точно.

— Только я вас что-то не припоминаю.

— Не мудрено. С некоторых пор меня мало кто запоминает. И я вспоминаю — тоже неохотно.

— Война — времена изгоев. Так где и при каких обстоятельствах?

— Отложим воспоминания для более благостных времен. Вы что, тоже из русских?

— Из саксонцев, с вашего позволения. Странно, только сейчас уловил, что говорю с вами не на немецком.

Пулеметчик вдруг ожил и прополз с полметра в сторону десантников, словно все еще намеревался сразиться с ними. Упокоился же он, только привалившись на свой «дегтярь» и уткнувшись теменем прямо в подошву сапога Розданова.

Одна из пуль, очевидно, легко ранила русского в голову, и теперь кровь густо окрашивала его короткие пшеничные волосы. Но, похоже, ни отодвинуть его, ни отстраниться самому сил у Розданова уже не было.

— Саксонец, говорите? С таким истинно русским лапотно-рязанским говором?

— Наконец-то я хоть чем-то сумел удивить вас, поручик, — прокряхтел Штубер, поднимаясь. Пробежка по зарослям под дулами русских трехлинеек все еще давала знать о себе. — Благодарите Бога, что на вас остались эти лохмотья. Иначе первым пришлось бы уложить вас, а не этого волонтера.

— Окажите любезность, оберштурмфюрер, уложите. В этом больше чести, нежели бегать по лесам, спасаясь от местных провинциальных мерзавцев.

— «Провинциальных мерзавцев»? — хмыкнул Штубер. Определение явно импонировало ему.

— Вот именно.

— Этот неистребимый снобизм белогвардейских офицеров! — с ироническим пафосом процедил оберштурмфюрер. — Представляю себе, каково вам было с ним там, в России, в завшивленных траншеях офицерских батальонов.

— А мы в траншеях бывали очень редко, оберштурмфюрер. Отборный батальон дроздовцев. В основном нас бросали на прорыв. Тех, кто уцелел, отводили потом на постой. Окапывались же полевые части Добрармии.