Штубер снисходительно ухмыльнулся.

— Это вы, Розданов, о той, «единой и неделимой», которой все наши эмигранты буквально грезят?!

— Да, о той.

— Ну, знаете… Не советовал бы заблуждаться на сей счет, — проговорил он, внимательно осматривая хорошо открывавшийся из дверного проема склон долины. — Но если вы истинный офицер, — тут же решил подсластить преподнесенную Розданову пилюлю, — то конечно же сумеете влиться в немецкое офицерское братство. Возможно, даже станете офицером войск «зеленых СС». В конце концов, вы служите в лучшей, дисциплинированнейшей и преданнейшей своей государственной идее армии. Вы не могли не понять этого. Ну а в случае победы, когда с большевиками будет покончено, вы тоже не будете забыты, поручик. Надеюсь, хоть что-нибудь да осталось в России от вашего бывшего имения?

— Вряд ли.

— Ничего, отстроите. Как офицеру, вам выделят гектар-другой земли.

— Меня не жадность ведет сюда, оберштурмфюрер…

— А ненависть.

— Точнее будет сказать — месть.

— Если вы ожидаете, что я начну распространяться по поводу того, что ненависть — плохая советчица, то зря. Ненависть — святое чувство, способное повести воина на любой подвиг. Но только воина. Если же она становится достоянием труса, — а такое случается довольно часто, — тогда это уже не подвиг, а гнусная месть.

Розданов промолчал, но Штубер и не требовал его ответа. Выйдя из их случайного укрытия, Штубер приблизился к жердям, которые служили воротами, и, налегая на верхнюю из них, какое-то время всматривался в поросший кустарником гребень склона. Он специально вышел сюда, чтобы привыкнуть к обстановке, привыкнуть к своей красноармейской форме, вжиться в роль красного командира. Он знал, как это трудно: покинуть укрытие в тот момент, когда нужно предстать перед врагом, без «обживания местности», без уверенности в том, что ты готов встретиться с ним лицом к лицу, выдавая себя не за того, кто ты есть на самом деле.