— И каковы наши дальнейшие действия, оберштурмфюрер? — появился рядом с ним Розданов.

— Товарищ командир…

— Не понял.

— Пока мы в тылу у красных, обращаться ко мне только так, как принято у них.

— Так что же мы предпринимаем дальше, товарищ командир?

— Ждем, отдыхаем, проясняем ситуацию…

— Здесь, в этом сарае?

— Или в лучшем из домов ближайшего села. В общем-то задание мы выполнили. Теперь главное — дождаться наступления вермахта и румын, чтобы удачно «сдаться» своим. Кстати, о сдаче. Вам не приходило в голову, поручик, что как русский человек вы не на той стороне воюете?

— Если вы пытаетесь устроить мне проверку, то это бессмысленно, — подергал Розданов боковую опору ворот. Сейчас он напоминал хозяина, который, вернувшись из дальних странствий, выясняет, в каком состоянии находится его дворовое хозяйство. — Проверен десятки раз. И потом, в отличие от вас, оберштурмфюрер, простите великодушно… товарищ командир, у меня с красными свои, личные счеты.

— Вот оно что?! — ухмыльнулся Штубер, давая понять, что не воспринимает этот аргумент всерьез.

— И в этом смысле я намного надежнее и упорнее большинства ваших солдат, для которых сдаться в плен — означает спастись, отсидеться, пережить… Для меня плен — это позор и… расстрел.

— Успокойтесь, поручик, это не проверка. Просто я хочу уловить ход ваших мыслей; понять, как вы, русский, чувствуете себя, поднимая оружие на русских, стреляя в своих единокровных.

— Примеряетесь к психологии предателя на тот случай, если вам, германцу, придется стрелять в своих же, германцев?

— Видите ли, сударь, я, в некотором роде… психолог. — Розданов непонимающе покачал головой, мол, при чем здесь это? — Психолог войны, если хотите. Мне уже несколько раз приходилось консультировать по вопросам психологии противника высоких чинов из разведки и контрразведки. Имен не называю, не положено…