– Кто там? – буркнул из своего угла Терентьев.

– Старший лейтенант спят уже? – раздалось из-за двери.

– Спят.

– Кто это? – высунул я голову из-под шинели.

– Да все этот… Лютиков.

– Чего ему надо, спроси.

Но Терентьев не расслышал меня или сделал вид, что не расслышал.

– Спят старший лейтенант. Понятно? Утром придешь. Не горит.

Я смертельно хотел спать, поэтому, разделив мнение Терентьева, перевернулся на другой бок и заснул.

Утром, за перловым супом, Терентьев сообщил мне, что Лютиков раза три уже приходил и все спрашивал, не проснулся ли я.

– Позови-ка его.

Терентьев вышел. Через минуту вернулся с Лютиковым.

– В чем дело, рассказывай.

Лютиков замялся, неловко козырнул.

– Разрешите обратиться.

– Чаю хочешь? Налей-ка кружку, Терентьев.

– Спасибо, пил только что…

– Садись тогда, чего стоишь.

Лютиков сел на самый краешек лежанки.

– Чего же тебе надо от меня?

– А насчет этой… – с трудом выдавил он из себя. – Пушки той.

– Какой пушки?

– Что комбат давеча говорил.

– Ну?

– Подорвать, говорил комбат, ее надо.

– Надо. Дальше.

– Ну, вот я и того… решил, значит…

– Подорвать, что ли? Так я тебя понял?

– Так, – еле слышно ответил Лютиков, не подымая головы.

– Ты что, в своем уме? Ты и тола-то живого не видел, зажигательной трубки. А еще туда же, взрывать.

– Это ничего, товарищ старший лейтенант, что не видал, – в голосе его послышался упрек. – Обидел он меня сильно.

– Кто обидел?

– Комбат.

– Комбат?

– Комбат Никитин. Все вы, говорит, на нутро жалуетесь, когда воевать не хочете.

Я рассмеялся.

– Чепуха, Лютиков. Это он так брякнул, для смеху. Все мы знаем, что ты действительно нездоров. Сегодня в санроту пойдешь. Скажешь Казаковцеву, у него направление есть.

– Не пойду я в санроту…