Конечно, план этот не был известен Глебову.

Как только стемнело, Емельян зажег в передней комнате висящую под потолком лампу; настольная с привернутым фитилем стояла во второй комнате, оба окна которой были плотно зашторены. В носках, в брюках и нательной рубашке он лежал на жесткой койке поверх одеяла, прикрывшись шинелью. Дверь в ярко освещенную переднюю была открыта.

Медленно, томительно тянулось время напряженного ожидания. Если попробовать определить то чувство, которое испытывал Емельян Глебов в эти тягучие часы, то, пожалуй, самым верным будет нетерпение. Не тревога, не страх - ничего этого и в помине не было, - именно нетерпение охватило его, порождало в нем азарт молодого игрока, своего рода вызов опасности, которую он не то чтобы не представлял, но не придавал ей особого значения, будучи слишком уверенным в себе. Вдруг он подумал, что данные разведки неточны, ложны или Шидловские в последний момент струсили и не придут. Собственно, почему они должны убить начальника заставы? Кровная месть?.. Но ведь это не Кавказ. И как будут убивать? Стрелять в упор, в открытую, бросят, наконец, в окно гранату? А сами попытаются в суматохе быстро добежать до реки и кинуться вплавь на тот берег? Нет, на такой нерасчетливый риск Шидловские не пойдут.

Обостренный слух чутко ловит звуки за стеной. Чьи-то шаги, торопливые, встревоженные. Стук в дверь. Глебов поднялся, набросил на плечи шинель. .Под шинелью спрятан в левой руке пистолет - Емельян одинаково отлично стреляет и с левой и с правой, которая теперь держит журнал "Огонек". Он ничего не успел ответить на стук, как дверь отворилась, вошел дежурный по заставе. Доложил:

- Товарищ лейтенант, старший наряда ефрейтор Ефремов сообщил, что братья Шидловские идут на заставу.

- Хорошо. Сообщите об этом старшине. Ефремову передайте, пусть не спеша следует на заставу на небольшом расстоянии от Шидловских. А потом… а потом пусть расположится у горелой ветлы между рекой и заставой и несет службу до двадцати четырех ноль-ноль.