- Где политрук? - спросил он дежурного по заставе.
- В ленинской комнате, товарищ лейтенант. Позвать?
- Позовите… - И уже через минуту политруку Махмуду Мухтасипову: - Видал, что в природе творится?
- Давно пора, хоть пыль прибьет, - весело сказал Мухтасипов. - Благодать!
- И для нарушителей тоже благодать, - погасил Глебов веселое настроение политрука. - Часовому с вышки ни черта не видно.
- Не надолго: через четверть часа все кончится, тучка местного значения, - попробовал успокоить политрук.
- За четверть часа можно переплыть реку и углубиться на целый километр, - отразил Глебов и уже тоном приказа произнес: - Вышли на правый фланг конный наряд с собакой. - И положил трубку.
Дождь действительно перестал скоро и внезапно. Яркий солнечный свет щедро ударил по окнам. Емельян Глебов настежь распахнул рамы и увидел во дворе большую мутную лужу, над которой в лучах ослепительного солнца призывно и ласково струился теплый парок. И сразу на лейтенанта пахнуло деревенским детством, забередило душу, и так захотелось снять сапоги, выскочить во двор и босиком, как когда-то, побегать по лужам, разметая брызги. И он непременно бы это сделал, забыв о своем возрасте и положении, если б не увидал, что от заставы к его дому шел пограничник Василий Ефремов с охапкой белой и фиолетовой сирени. И этот неожиданный букет заслонил собой страстное желание лейтенанта побегать босиком по дождевой воде, отвлек его мысли.
Из всех цветов на свете Емельян больше всего любит сирень. Она будит в его душе все светлое, доброе, что было в его двадцатилетней жизни: ему вспоминается родная деревня Микитовичи, утонувшая соломенными крышами в сиреневых сумерках, и сиреневый куст, у которого им были произнесены слова первого робкого признания однокласснице.
Василий Ефремов, долговязый нескладный парень с веснушчатым лицом, с зеленоватыми в накрапах глазами, будто тоже веснушчатыми, легко загорающимися то добродушной, то виноватой улыбкой, сразу занял полкомнаты, но почему-то комната от этого не стала меньше, а, наоборот, как это ни странно, показалась даже еще просторней, точно в нее втиснули какой-то огромный цветущий и благоухающий мир в сиянии радуги и солнца, окропленный росами и дождем.