Едва только Смолин переступил порог заставы, как высокий чернявый Яхин выпалил:

— Капитан вас спрашивал! — и доверительно добавил: — Какая-то женщина у него. Вроде бы вас дожидается…

— Заходите, заходите, товарищ Смолин, — пригласил капитан Кондратьев. — Вовремя пришли. Садитесь, пожалуйста… Продолжайте, Анна Тарасовна!

Сухонькая, в годах женщина затянула под подбородком концы белого платочка, откашлялась и начала рассказывать, мягко выговаривая букву «л».

— В самый первый день, когда гитлерчуки на нас напали, это и случилось. Не подпускали заставские, пограничники то есть, фашиста к мосту. Пальба стояла прямо-таки ужасная. Потом взрыв. Уже погодя мы узнали: мост взорвали наши… Сижу я в своей хате, дрожу от страха, как осиновый лист, нос боюсь высунуть. А хата моя, как я уже вам, товарищ капитан, говорила, самая крайняя в селе. Бачу в окно — через огород, напрямик, военный идет. Фуражки на голове нема, шея бинтом замотана. Когда ближе подошел, пограничника по петлицам признала… Черный он был, тот пограничник, от пороха, запыленный. Сквозь повязку кровь сочится… и вся гимнастерка в крови… Собака за ним на трех ногах шкандыбает. Тоже, видать, раненая. Не простая собака — сыщик. Серая, что волк, а ростом чуть ли не с годовалого теленка.

Выбежала я навстречу. «Что с тобой, сынок?» — пытаю. Воды попросил. Собаку напоил и сам напился. «Скверные, говорит, наши дела. Отходим. И если ты, тетка, хочешь нам помочь, то одна у меня будет к тебе просьба: сохрани собаку. Цены этой собаке нет. Ни за что не оставил бы, да сама видишь — далеко не уйдет… А как кончится война — обязательно за ней приеду. А мы вернемся, в этом, говорит, не сомневайся…»