Но уже в дороге беспроволочный «солдатский телеграф» разнес весть, что вся команда следует в пограничный отряд. Чего угодно ожидал Смолин, но только не этого! Не думал, не гадал, что так обернется судьба, и в мыслях не было, что доведется служить на границе.

В детстве он представлял себе границу то в виде высоченного каменного забора с бойницами, то в виде какого-то глубокого ущелья, через которое глухими темными ночами пробираются бородатые, обвешанные оружием люди. Из немногих фильмов, которые удалось посмотреть в сельском клубе, представление о границе несколько изменилось. И все же, какова она, граница?

В наряде трое. Старшина Морозов, осанистый усач, туго перетянутый крест-накрест потемневшими ремнями. По левую руку от него — Смолин и Платонов.

До другого берега от силы сотня метров, но в темноте река кажется очень широкой, без конца и края. Ни звука вокруг, ни огонька. Иногда, прочерчивая тьму, срывается с места одинокая звездочка и будто растворяется в бесконечном просторе.

На сердце у Смолина скребут кошки. Не повезло, так не повезло! Война отодвинулась далеко на запад. Не сегодня-завтра наши начнут добивать врага в его, как писали газеты, логове, а ты… Молодой, здоровый…

Обидно. Так мечтал дойти до Берлина, и на тебе… Охраняй границу. От кого? Зачем охранять, когда впереди наши войска?

В общем, прямым ходом ты, Саша Смолин, в хозкоманду угодил…

Громко плеснула крупная рыба. Что-то булькнуло, зашелестело. Тяжело ухнул в воду подмытый пласт земли… Смолин насторожился. Но старшина Морозов невозмутим. Он — бывший пограничник, задолго до войны служил на соседней заставе. Того, что пережил, и на троих хватило бы с лихвой… Летом сорок второго часть Морозова последней оставляла осажденный Севастополь. Каким-то чудом прорвался к ней гидросамолет. Но он мог поднять девятнадцать человек, а было двадцать два. Высоченный сержант сказал: «Я самый тяжелый. Я останусь. Открывай люк, товарищ летчик!» Рядом с сержантом встал еще один. «Что ж, — сказал он, — и я останусь. Не должны тут все погибать. Плакать за мной некому. Человек я холостой. Родных немцы убили». Морозов, опиравшийся на костыли, решил быть третьим. И тогда самолет оторвался от воды, начал набирать высоту…