— Сашок, письмо от Наташи пришло, — шепотом сказал вдруг Смолину Платонов. — Посоветоваться с тобой хочу…

Смолин осуждающе посмотрел на товарища. Но у Платонова были такие сияющие счастливые глаза, что Смолин чуть приметно улыбнулся, приложил палец к губам. Ну ладно, мол, сказал — и будет. А советоваться надо на заставе. Хотя фронтовой опыт у нас и есть, но в пограничном деле мы еще новички, плаваем и бульки пускаем. Каждый из нас от силы — четверть пограничника. А пообвыкнем, походим в наряд, встретимся раз-другой с нарушителями, тогда настоящими пограничниками можно себя называть.

…Далеко вокруг посылает дурманящий запах мята. Остро пахнет осока… Над речкой густой клочковатый туман. Его белесые островки расползлись по берегу, повисли на кустах. Туман принимает очертания то старика с длинной, до колен, бородой, то гиганта в белом балахоне…

Медленно тают тени. Неясные, будто смазанные силуэты деревьев и кустов становятся более четкими. Наступает рассвет.

На другой стороне речки возникают какие-то люди. Впереди, с ручным пулеметом на плече, — двухметровый верзила в папахе. Треугольная кобура парабеллума оттягивает пояс. За верзилой кряжистый парень в шинелишке и сапогах с короткими широкими голенищами. Фуражка с трезубом сдвинута на затылок. На шее — тонконосый немецкий автомат…

«Один. Два. Три… — беззвучно шевеля губами, подсчитывает Смолин. — Семь. Восемь… Тринадцать… Шестнадцать…»

«Они?» — поднимает глаза на Морозова.

«Они», — отвечает взглядом Морозов.

Да, то оуновцы, или, как их еще называют по имени главаря Бандеры, бандеровцы. Они убивали сельских активистов и их семьи. Рвали связь. Обстреливали воинские автомашины. Поджигали фабрики и лесопилки. Минировали дороги… Не за страх — за совесть служили фашистам. Обманывали народ, что ничего, мол, общего с гитлеровцами не имеют, а на самом деле все по их подсказке делали. В Берлине специально для оуновцев даже офицерская школа была создана и курсы эмиссаров…