Вскоре капитан Кондратьев пригласил Смолина в канцелярию. Глядя в сторону, невесело улыбнулся:

— Ну вот, старшина, и пришел нам срок расставаться… — Как это расставаться? — не понял Смолин.

— А так, что ваш год в запас увольняется. Отслужили вы свое. Конечно, при желании… — капитан умолк, горбясь на стуле. Лицо у него было застывшее, неподвижное, и сейчас он казался значительно старше своих лет.

Несколько минут стояла тишина. Молчал капитан. Молчал Смолин. Наконец молчание стало невыносимым. Смолин не своим, чужим голосом сказал:

— Дика кому попало нельзя передавать… Испортить собаку могут…

— Не беспокойтесь, что-нибудь придумаем, — сухо и, как показалось Смолину, отчужденно ответил Кондратьев.

Снова молчание. Тяжелое. Гнетущее. Что ж, прощай граница. Можно чемодан готовить. Сам капитан сказал, что Смолин свое отслужил. И отслужил, как говорится, не за страх — за совесть. Отслужил честно. Никто не может ни в чем упрекнуть человека. Поедет домой, устроится, спокойно заживет…

Смолин поморщился, будто от зубной боли. Слова-то, черт возьми, какие: «Устроится… Спокойно заживет…»

«Спокойной жизни захотел? — язвительно спросил он сам себя. — Канарейку в клетке заведешь. И семь слоников. И салфеточки… Обывателем заделаешься? Чаек с малинкой в собственном садике будешь попивать и животик поглаживать…»

А если разобраться по-настоящему, то разве не хотят спокойной жизни друзья-товарищи? Хотят, а вот остались на сверхсрочную, дальше служат. А он, Сашка Смолин, теленка у бога, что ли, съел? Нет, нельзя сейчас бросать границу… Нельзя…Тут, именно тут, передний край борьбы, и уехать — вроде дезертировать, сбежать с поля боя.

«Что ж, оставаться на сверхсрочную? — спросил себя Смолин и украдкой посмотрел на капитана. — А что, почему и не остаться? Здесь я нужен. Здесь могут пригодиться мой опыт, знания. Здесь я смогу вернуть людям то, что дала мне граница…»