— Товарищ капитан… — нерешительно начал Смолин. — Товарищ капитан, я бы хотел… хотел бы… если можно… Не надо искать хозяина Дику! — сказал вдруг быстро. — Дальше служить с вами хочу…

Кондратьев протянул руку Смолину.

— Правильно решил, Александр Николаевич! Пиши сейчас же рапорт. Мы еще послужим, послужим, дорогой мой!

Декабрь в том году выдался какой-то необычный. Он долго не решался сбить последние листья с деревьев, нехотя швырял редкие снежинки. Выросший за ночь ледок не выдерживал тяжести человека, похрустывал, проламывался. А выглянет зимнее солнце, и начинает петь веселая капель. Под ногами — ростепельная слякоть.

И вдруг зима точно спохватилась, принялась наверстывать упущенное. Выли метели. Трещали от мороза деревья.

В один из таких дней Смолин возвращался со станции на заставу. Проводил капитана Кондратьева на совещание в штаб округа и сейчас, полулежа в розвальнях, разговаривал с ездовым Головиным, крепким, коренастым, довольно замкнутым солдатом.

— Товарищ старшина, почему это так получается: одному здорово, просто отчаянно везет, а другому — нет? — недоумевал Головин.

— Вы это к чему?

— Ну взять хотя бы меня… Я, если хотите знать, к самому райвоенкому обращался, когда призывали. На границу просился. На седьмом небе себя чувствовал, когда своего достиг. И вот целый год служу и хоть бы одного, самого завалященького нарушителя взял. Другим два горошка в одну ложку попадает, словно магнитом, нарушителей к ним притягивает, а я… — Головин сокрушенно вздохнул, — а я невезучий какой-то. Только и того, что зеленую фуражку ношу. Вернешься домой, в свои Кимры, и рассказать нечего.

«Вот чем ты, брат, недоволен, вот почему такой молчальник разговорился», — усмехнулся Смолин и сказал: