Ему хватило десяти секунд, чтобы бегло просмотреть снимки и понять, какую опасность для сына таит в себе этот фотошантаж. Он собрал снимки в колоду, подвинул к не спускавшему с него глаз Сиворонову и пожал плечами:

— Если им это доставляет удовольствие… А тебе-то это зачем?

— Затем, что за удовольствие приходится платить.

— Формулу «За все надо платить» я всегда считал доисторической глупостью, контрабандой пробравшуюся в историю. Что же касается этих двоих, то они, полагаю, расплачиваются взаимным наслаждением.

— Ты тут много говорил о морали, совести и так далее…

— О морали в твоем, постельном, понимании я не говорил, — возразил Ермолин. — Я говорил о подлости, предательстве и других гнусностях подобного рода. Но какое отношение совесть может иметь к сексу? Судя по фотографиям, они не насиловали друг друга.

— Ладно, согласен. Но дело в том, что эта блядь…

— Ты уверен, что блядь? Это установлено?

— Хорошо. В лингвистике ты меня, конечно, забьешь. Но повторяю, дело в том, что эта… дама — жена высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел, как говорится, страны пребывания твоего Максима. Наше правительство это дело могло бы как-нибудь уладить, чтобы избежать веселого гогота на международном уровне. Но тамошние журналисты — такой сволочной народ, на ходу подметки рвут. Это ты лучше меня знаешь. Вдруг фотографии каким-нибудь образом окажутся у них? Хотя можешь считать это не вопросом, а утверждением. И кончится тем, что твой любимый, единственный сын за иностранную манду — будто своих отечественных мало — будет долго-долго припухать в родных колымских палестинах.

— Вряд ли, — даже несколько скучновато возразил Ермолин.

— Это ты брось, — отмахнулся Сиворонов. — Блеф не пройдет. Знаю, что у тебя есть свои возможности, и у нас — здесь, и у них — там. Но могу тебя заверить, что если уж мы беремся за дело, то доводим его до конца.