— И дочек, — улыбнулся Виктор. — Я согласен и на дочек.

— Ну, уеду, ну, рожу. А ты по-прежнему будешь чуть ли не каждую ночь ползать за «языком», пока… Я-то знаю, разведчиков всегда бросают в самое пекло, и потери среди них самые большие. Ох, Витенька, сколько я вашего брата вынесла на закорках! А сколько их не донесла… Мало ли сирот сейчас растет, родившихся до войны, так зачем же еще и фронтового образца?

— Странно ты рассуждаешь. Вроде бы все правильно, и в то же время, извини, конечно, не по-людски. Что же, по-твоему, если война, то вся жизнь должна остановиться? — Виктор достал папиросу, нервно закурил. — Если так, то почему на прошлой неделе два батальона затаив дыхание слушали скрипача? Почему минометчик Козин уже три альбома извел на рисунки? А знаешь, что он рисует? Не поверишь — пейзажи.

Вдруг в блиндаже послышались какое-то бульканье, хрип, скулеж и стон. Это собака вдохнула табачный дым — и сразу же забилась, задергалась, начала задыхаться. На бинтах показалась кровь.

— Вот черт! Ну надо же… Ну извини, не знал, — виновато говорил Виктор, торопливо втаптывая папиросу в землю. — Больше не буду. Не веришь? Совсем брошу, ей-богу, давно собирался, а теперь вот возьму и брошу! Я же до войны в рот не брал.

Маша даже не шелохнулась. Укрылась до самого подбородка шинелью, а потом вообще отвернулась к стене: глаза бы, мол, не видели.

Виктор присел на краешек топчана.

— Не злись. Чего ты, в самом деле? Живая же тварь. Жалко.

— А-а! — взвилась Маша. — Сказала бы я тебе, капитан, на солдатском языке, да уши пожалею! Ладно, забавляйся, черт с тобой. Тем более что результат уже есть — бросил курить. А ведь сколько я тебя просила, помнишь, а? У-у, злодей! — неожиданно ласково закончила Маша и поцеловала Виктора.