Один из разведчиков, что нес вторые носилки, присел возле раненого, пощупал пульс на запястье, затем приложил руку к шее.

— Командир, — сказал он охрипшим голосом. — Кажется, Сашка не дышит.

Старший лейтенант Романов, с большим трудом встал на ноги, и скинул казавшийся уже неподъемным ранец. Сиплое дыхание вырывалось из груди с частыми облачками пара. Он шатающейся походкой подошел к носилкам, рухнул на колени, как подкошенный, и, расстегнув окостеневшими пальцами на груди у раненого бушлат и камуфляжную куртку, приложил ухо к тельняшке.

— Все, — произнес командир, с усилием выпрямляясь. — Нас теперь пятеро.

Странно. Ему показалось, что произнесено это было слишком равнодушно.

Он стянул со своей головы вязаную шапку — от взлохмаченных волос пошел пар. Бойцы последовали его примеру. Затем, не вставая с колен, он медленно завалился на спину, вытянул ноги и закрыл глаза.

— Всем отдыхать десять минут, — прошептал он растрескавшимися до крови губами.

Все тело стонало от бесконечной усталости. Он уже не чувствовал пальцев на ногах, понимая, что скорее всего отморозил их. То же самое было и с руками — трехпалые рукавицы и одетые под них шерстяные перчатки мешали нести носилки и он их снял еще в первый же день погони. Голова кружилась, а под опущенными веками, как на экране кинотеатра, проецировались блуждающие пятна и концентрические круги. В висках гремело так, что, казалось, еще чуть-чуть и с гор от этой канонады сойдет лавина.

Больше всего ему докучал его любимый сустав, выбитый во время прыжков с парашютом. Его сейчас выкручивало с такой силой, что командир еле сдерживал стон. Но стонать и ныть нельзя — бойцы пока в него верят. Но стоит сделать не правильный шаг и все, конец его авторитету, а, значит, и всей дисциплине оставшихся членов группы.