Комбат Фисун сидел у скудного огонька, рисуя на карте. Он любил походные костры, добрел близ огня, и солдаты, зная это, даже в голой степи умудрялись разводить огонек, если позволяла обстановка.

Выслушав доклад Тухватуллина, комбат ткнул пальцем в один из складных стульчиков у костра:

– Садитесь. Небось упарились?

Тухватуллин сел. Говорить не хотелось, по крайней мере сейчас.

– А ловко вы его, а?… Заставили рассекретиться. Думал я – каюк вам, как в сопки залезете. Дозорный-то экипаж проглядел засаду… Ну-ну, молодец – не дал взять себя голыми руками, молодец…

«Хвалит, значит, не к добру», – с тревогой думал Асхат.

Со стороны ближнего распадка быстро шел Ершов по мерзлой земле. «Так ходят победители», – подумал Асхат.

Ершов остановился в двух шагах от костра, бросил руку к шлемофону.

– Товарищ майор!…

Фисун махнул рукой.

– Знаю ваш доклад! Садитесь рядом да послушайте вон Тухватуллина. Оч-чень интересно вам послушать, как это он умудрился трехсотметровое поле за пятнадцать минут проскочить. Уж не по воздуху ли, а, Тухватуллин?

– Товарищ майор, – повторил Ершов, не меняя позы. – Я не могу слушать Тухватуллина, пока вы не выслушаете меня. В роте случилось чепе…

Он рассказывал торопливо, словно боялся, что его прервут, – рассказывал, как после отбоя учинил допрос саперам, работающим вместе с ротой: почему не остановились осмотреть мост – ведь любое могло случиться. И тогда командир саперного отделения доложил, что не позволил командир дозорного экипажа, а «какой-то» указатель просто сбил гусеницей в кювет. Но сапер утверждает, будто указатель предупреждал, что мост «разрушен»…

Ершов говорил, упорно глядя на затухающий огонь костра.