Очередь в булочную случилась небольшая, часа на два, но злая.

«Злей-злей-злей, с каждым днем, с каждым днем», — замечала Варенька.

Еще две недели тому, даже после второго снижения хлебных норм (Вареньке, как служащей, осталось 300 грамм), граждане не буянили, соблюдали вежливость и поддерживали друг друга морально. Верили, что вот-вот и война переломится, немца вычистят поганой метлой сначала от города, а потом совсем, Гитлера поймают за хвост и испепелят, а хлеба станет много, как раньше, как в начале лета. И все забудется, как дурной сон. И вожди говорили по радио, что победа не за горами.

Но время шло, города-села падали, снаряды рвались, погода испортилась, дожди за дождями. Телефонная станция позвонила, что «телефон отключается до конца войны», запретили пользоваться электричеством, пока по графику, но график тут же расширили в сторону уменьшения, ввели нормы на керосин (два с половиной литра в месяц, Варенька не понимала сколько это, но дядя Юра Рыжков заявил, что категорически мало, и научил всех разбавлять керосин соляркой).

Немцы взяли Царское Село и, по слухам, осквернили памятник Пушкину. Варенька и думать боялась, как именно «осквернили». Заранее краснела от возможных про это мыслей.

У всех уже погиб или родственник, или знакомый, или сосед, дожди не кончались, в магазинах остались патефонные пластинки да кружева, и еще нитки, но иголки уже исчезли. Из еды до сих пор держались в продовольственных консервированные банки крабов: их почему-то завезли гору, они были жуть как дорогие и невкусные, но в последние дни сильно поредели и их ряды. Кино и театры пока работали, но, говорят, буфеты в них пустели так же: с каждым днем.

Жизнь падала камнем, валилась просто, Варенька не успевала огорчаться, не успевала понять, что все происходит в действительности и на самом деле.