Вечером, в тревогу, Максим выбрался на крышу общежития. Небо слегка колыхалось, словно дышало. Слева, на Юге, оно розовело и бурлило, облака бултыхались, как суп кипит: там шел бой. Прямо, над заливом, колотили большие корабельные пушки, и вспышки отражались в небе, будто молнии. Звуки докатывались глухие, как шары по доскам. Такой бой: шорох да цветомузыка.

Бойцы противовоздушной защиты, изготовившие щипцы на случай зажигалок, усталые, небритые, с недоумением смотрели на присланного из Москвы (слух уже расползся) перспективного полковника: бродит по крыше, как по экскурсии, руки в карманы.

Фашиста не пропустили, тревога иссякла, шары примолкли, всполохи вылиняли. Облака расступились, несколько любопытных звезд высыпалось над пустынным городом. Пахнуло воздухом: болотным, ядовитым. Луна круглая вылупилась преувеличенно. Дома-сундуки неуютно громоздились, сколько хватало взгляда, неуместные, мешающие болоту вольно чавкать себе и бултыхать пузырями.

Комната Патрикеевны была самой маленькой в квартире. Так, длинный чулан, а не комната. Влазил только сундук, служивший одновременно и кроватью. Отчего Патрикеевна свободное время проводила в коридоре, сидя на другом своем сундуке, высоком, болтая ногами и на-мурлыкивая что-то. Газеты читала.

Сейчас она сидела довольная на кухне и ела суп. Довольна она была собой. 200 грамм белого хлеба она поменяла утром на Кузнечном на 300 черного плюс 10 рублей, за 10 тут же купила у татарина две папиросы «Беломор». За 300 черного взяла у девки с родимым пятном отличные лайковые перчатки. Могла дешевле взять, девка пугано озиралась, по всему — перчатки притибрила.