Но живой медведь в кабинете был один: Марат Киров. Под два метра, широкоплечий и широкоскулый, всегда чисто выбритый, с волевым открытым лицом, он одним своим видом поднимал митинги и опускал оппонентов. Сейчас, впрочем, лица его никто бы не рассмотрел, даже будь кому: хозяин застыл, уперев лоб в дубовую столешницу. В пепельнице, полной окурков, дымилась незагашенная папироса. Внизу, на Каменноостровском проспекте, Кирова ждала машина, а на Комендатском аэродроме — самолет в Москву. Главнокомандование, пристукнутое успехами Гитлера, плохо верило в возможность удержать Ленинград и требовало вывода из города оборонной промышленности и даже двух армий, с помощью которых Киров надеялся прорвать блокаду.
Первая решительная «битва за Ленинград» назначена на сегодня в Кремле. Если проиграть ее — можно и не вернуться в город.
Киров встрепенулся, тряхнул кудрями, грозно икнул, словно рыкнул, взял со стола собранный портфель, но не шагнул прямо в коридор, а направился зычными шагами вокруг, по анфиладе комнат, каждая из которых была украшена чучелами охотничьих трофеев хозяина — лис, волков, тетеревов и даже ничтожной сороки. Сталин, приехав однажды в гости, остроумно пошутил:
— А если бы ты, Маратик, покончил с собой, то в последней комнате могла быть твоя чучела. Самая большая!
6
Что операция возможна только на Большой земле, выяснилось тогда быстро, через пару дней после атаки красного квадратика.
Генриетта Давыдовна сложила в ладанку документы (паспорта, благодарности с работы, справку, заявление) и, глубоко вздохнув, отправилась в присутствие. Еще в начале прошлой недели эвакуация была открыта, народ поголовно отказывался, теперь сообразил да поздно. Сотни желающих заполонили узкий, как указка, коридор, увешанный десятками экземпляров одного плаката, призывавшего вовсе не в эвакуацию, а в ополчение. Плакат стыдил, просители косились на него неприязненно. Очередь соблюдали исключительно локтями и лужением глоток. Шквал запахов, где дорогие духи перемешались с гнилью и потом, сразил Генриетту Давыдовну. Она потеряла полсознания: лишь этим можно объяснить, как продержалась она в слабоосвещенном коридоре с горчичными стенами два битых часа.