Особо вонючий инвалид решил сыграть на человечьей брезгливости: ловко размотал бинт на культе, обнажил гноящиеся раны, чтобы пропустили вне очереди. Но толпа на миг дружно организовалась и вышвырнула инвалида считать ступеньки на лестнице присутствия. Под шумок кто-то полез в ладанку Генриетте Давыдовне, та закричала, схватила вора за руку, и он шустро растворился в людском месиве, умыкнув один листок. Как оказалось, именно заявление.

Тут распахнулась замкнутая прежде дверь, за которой еще один чиновник вдруг начал прием. Не то удивительно, что распахнулась она перед носом Генриетты Давыдовны — случайность, подфартило, со всяким бывает — а то удивительно, что Генриетта Давыдовна ушустрилась туда шмыгнуть. Она была хрестоматийной недотепой, всюду и всегда терявшей любую самую малую выгоду. А тут шасть — и уже сидит первой на приеме у свежего чиновника, и говорит с жаром. Большей частию, правда, об украденном заявлении. Чиновник отнесся сердечно, утешил — в том смысле, что заявление-то пустяк перемарать, дал бумагу. Но пока Генриетта Давыдовна писала, он как-то очень буднично, с зевком, отобразившим октаву вставных зубов — три серебряных и четыре золотых через один — дал понять, что шансов едва ли не меньше нуля. Намекнул на взятку, даже сумму назвал, Генриетта Давыдовна аж переспросила (не думала, что такие суммы бывают вообще).

Рыжков Юрий Федорович, друг и сосед — завотделения госпиталя, между прочим — сам погрузился в бюрократические коридоры, побежал к влиятельным коллегам, но вынужден был признать швах.

Самое грустное — нельзя было толком и объяснить, чем Александр Павлович заслужил особое к себе отношение. Обычный-преобычный учитель литературы, а что лучший в мире, только ученикам известно. Даже звания заслуженного не получил: собирались пару раз выдвинуть, но предпочитали партийцев.