Сменившись, Тайхман зашел в штурманскую рубку и занес в вахтенный журнал свой курс. Старик вошел в рубку вместе с проспавшимся помощником, взял у радиста радиограмму и сказал помощнику:

— Мы идем на полном ходу к побережью Норвегии, а затем пойдем домой в пределах трехмильной зоны.

— Если вы полагаете…

— Да, я полагаю. Ультиматум англичан означает войну. Вам что, неясно? Они там в Берлине ни в грош не ставят этот ультиматум…

— А в Лондоне эту трехмильную зону.

— Что это? Боже, что это было?

— Мой желудок, капитан.

— Прошу прощения. Это что, ультиматум на вас так повлиял?

— Это мой желудок, капитан.

— Ну, не скромничайте.

— Никогда этим не страдал.

Старик рассчитал новый курс и нанес его на карту. Уходя, он сказал:

— Господин помощник, ваши манеры поистине ужасны.

— У меня больной желудок, поэтому меня и пучит.

— Вы и ваш желудок — просто дерьмо, вот что я вам скажу.

— Меня не волнует ваша манера выражаться. Кстати, во время моей вахты я засек перископ подлодки, но на вашей стороне переговорной трубы сидела какая-то пьяная задница, которая, я полагаю, забыла передать вам мое сообщение.

Вошел радист со второй радиограммой. Старик зачитал ее.

— Мы должны следовать в Гамбург и доложить о своем прибытии командиру военно-морской станции Северного моря, после чего экипажу ждать распоряжений. Помощник, доведите это до сведения матросов.

— А Дора член команды?

— Я сам сообщу своей жене.

— Которой? Той, что в Бремене, или той, что на борту?

— Обеим. В конце концов, я не спрашивал в бюро регистрации браков, можно ли мне взять на борт жену или нет.

— Но вы могли бы спросить разрешения у хозяина. До сих пор он не позволял брать на судно женщин.

— Поэтому я его и не спрашиваю. Есть возражения?