Если он не покинул Польшу после сентябрьской катастрофы, а потом не воспользовался представившейся возможностью выехать в Италию, то, очевидно, потому, что твердо верил: при любых обстоятельствах он останется профессором Лильеном. Разумеется, уже в первые годы войны сфера его деятельности и влияния значительно сузилась, но это на нем не слишком отразилось. Он работал не покладая рук, много писал и читал, навещал оставшихся в Варшаве коллег. Своим образом жизни, мыслей и чувств он пытался доказать весьма сомнительную истину, что объективный мир и события, в нем происходящие, отступают на второй план сравнительно с нашим представлением о жизни и ее смысле.

В Залесинеке Лильены прожили все лето. Малецкий несколько раз приезжал туда. Местность, типичная для пригородов Варшавы, — бесплодная, песчаная, уродливые дачи среди карликовых сосенок. По сравнению с дивным Смугом, где старый парк и пруд, окаймленный зарослями ольшаника, терна и черемухи, поражали своей красотой, здесь было убого и печально. Только вывезенные из Смуга вещи немного скрашивали серость снятого Лильенами жилья. В комнате профессора еще было порядочно книг.

Последний раз Малецкий посетил Залесинек в одно из августовских воскресений. Кроме него там была еще молодая художница Феля Пташицкая, прозванная Пташкой, видно, по контрасту с очень высоким ростом, — подруга Ирены и поклонница интеллектуальных бесед профессора. Остальные приглашенные не явились. Это было неожиданностью: по субботам и воскресеньям к Лильенам обычно съезжалось много народу. Просторный трехэтажный дом в Смуге в такие дни уподоблялся пансионату или гостинице. Лильены порой сетовали на избыток гостей, но на самом-то деле привыкли к многолюдью и теперь явно были задеты тем, что в воскресный день у них пусто. Обед был подан отменный: цыплята, изысканный десерт. Однако даже купленный у немецких солдат французский коньяк, который поставила Ирена к присланному из Турции кофе, не развеял тревожной атмосферы. Хотя профессор был разговорчив, чувствовалось, что его эрудиция и блистательное остроумие требуют большей аудитории. Зато Ирена выглядела слишком возбужденной, слишком много и громко смеялась. Пташицкая, в чьем массивном теле билось нежное и чувствительное сердце, пыталась поднять общий тонус, но то и дело совершала ужасные промахи, причем с такой искренностью и доброжелательностью, что только ухудшала положение.