Улица Джималы кончалась на Черной Ганче (дальше она называлась уже Бисмарк-Штрассе), а мне надо было повернуть за Дворец Культуры, давным-давно закрытый, пробежать по парковой аллейке, пересечь Аденауэр-Платц и попасть на задний двор школы. Но вот тут мне задали загадку; на бегу я заметил, что Дворца Культуры и нет, а затем попал в какую-то тучу пыли и дыма.

И вот тогда-то я и упал в воронку. Просто по невниманию.

Осмотрелся и вижу — Индюк. Сидит себе, скорчившись, прижавшись к самому краю воронки и прислушивается, как гудят и тарахтят два боевых «Апача», кружащих над стадионом «Остмарк Спортферайн» (быв. спортобщества «Голгофа»). Я подполз тихонечко, ровный грохот крупнокалиберных авиапушек заглушал шелест гравия.

— Привет, Индюк! — заорал я и неожиданно трахнул его по спине.

— О Господи! — взвыл Индюк и скатился на дно воронки.

Он лежал там и трясся, не говоря ни слова и с укором глядя на меня. Только тут мне стало ясно, что я повел себя совершенно по-дурацки, когда стукнул его по спине и заорал. Сами понимаете — от неожиданности он мог и обделаться.

Я выставил голову над краем воронки и осторожно огляделся вокруг. Неподалеку сквозь кусты просвечивала стенка паркового туалета, пестрая от надписей и поцарапанная пулями в каких-то недавних битвах. Никого я не увидел, но оба «Апача» обстреливали восточный край парка, откуда все громче доносились пулеметные очереди и глухие разрывы ручных гранат.

Индюк уже перестал глядеть на меня укоризненно. Правда, несколько раз он довольно гадко обозвал меня, обвинив в активном Эдиповом комплексе и пассивном гомосексуализме, после чего подполз ко мне и выставил башку из воронки.

— Ты чего здесь делаешь, Индюк? — спросил я.

— Да вот, торчу, — отвечал он. — С самого утра.

— В школу опоздаем.

— Обязательно.

— Так может, вылезем?

— Иди первый.

— Нет, ты иди первый.

И вот тогда-то все и началось.