— Ну хорошо, тогда объясните, зачем нам переносить сюда пушки и защищать ложную цель? Пусть они бросают на нее свои зажигалки, раз она все равно ложная.

Поскольку никто из посетителей политического руководителя не был членом партии, они не могли обращаться к нему как к партайгеноссе.

— Резонный вопрос, господин Кеттнер, — со значением заметил Имгоф. — Очень резонный вопрос, — майор решил немного польстить туповатому шефу, — но здесь два момента: во-первых, наш зенитный огонь и прожектора убедят англичан в правильности их действий, иначе у них могут возникнуть подозрения, а во-вторых, если мы помешаем им произвести маркировку, а в ней участвует не более восьми самолетов — атака вообще может не состояться. Согласитесь — это наилучший вариант для города.

— Но до сих пор нам ведь как-то удавалось отбивать налеты? — В голосе Кеттнера наметился перелом.

— Отбивать — это слишком оптимистично сказано, господин крайсляйтер, — сказал Имгоф. — За все время мы вместе с летчиками сбили шесть самолетов и совсем не это, а только плохая видимость и ошибки самих англичан помешали им стереть нас в кирпичный порошок. Как только в ночном небе Хемница появится луна, вы рискуете стать политруководителем дымящихся развалин, герр крайсляйтер.

Адольф Кеттнер молчал минут пять, соображая как ему поступить. С одной стороны, он догадывался, что везение когда-то кончится и что следующие 750 тысяч зажигалок, которые в прошлый раз упали едва зацепив окраины, при ясном небе действительно спалят здесь все к чертовой матери. С другой стороны, ему было страшно самостоятельно принимать подобные решения. Он знал, что Мучман, которого можно было хотя бы поставить в известность, сейчас в Берлине и вернется не скоро.

— А эти ваши данные о планах нападения… насколько им можно доверять? — спросил он, глядя на Алекса.

— На девяносто процентов, не меньше, — ответил за брата Эйтель. — Главное, что мы, в общем-то, ничего не теряем, и даже если ошибаемся — хуже не будет.