У него выступили слезы, и, чтобы скрыть их, он низко наклонился над тарелкой. Коновалов весело рассмеялся.

– Сильна, брат?

– Сильна… – с трудом ответил Ильин, поперхнулся и вдруг закашлялся. Кашлял он долго, всем телом, и на лбу у него надулись жилы. Коновалов перестал смеяться и смотрел на него с удивлением и даже с интересом.

– Ты что, болен? А?

Ильин махнул рукой.

– Не в то горло попало. Бывает…

Коновалов снял со стены кобуру, вынул оттуда наган – он презирал пистолеты и свой старенький наган не менял ни на что, – уселся на кровати, поджав ноги, и, сказав: «Оружие прежде всего любит чистоту», – начал его разбирать.

Вергасов доедал винегрет. Ильин сосредоточенно ковырял ножом край стола. Руки у него были большие, белые, с длинными красивыми пальцами и тонкими, совсем не мужскими запястьями.

– Вы играете на скрипке? – неожиданно спросил Вергасов.

– Нет. – Ильин как будто удивился.

– А я думал, играете.

– Нет, не играю.

– На чужих нервах только, – откликнулся с кровати Коновалов и рассмеялся.

– А кем вы до войны были? – спросил Вергасов.

– Ихтиологом.

– Кем?

– Ихтиологом. Ихтиология – это наука о рыбах.

– О рыбах? – задумчиво сказал Вергасов. – Институт, значит, кончали?

– Кончал.

– А мне вот не пришлось… Все с винтовкой больше…

– Успеете еще, – улыбнулся впервые за все время Ильин, посмотрел на висевшие на стене голубенькие ходики и встал.

– Я пойду, товарищ капитан. Пора.

Вергасов потянул его за рукав.

– Успеете еще. Садитесь.

Вергасов исподлобья взглянул на Ильина и неожиданно почувствовал, что ему хочется с ним разговаривать. Он был в той приятной стадии опьянения, когда хочется разговаривать – не петь, не буянить, не показывать свою силу, а именно разговаривать. Причем, как это ни странно, именно с Ильиным. Он не понимал этого человека, не понимал, как, чем и для чего тот живет.