Молчаливость и замкнутость Ильина он принимал за гордость, неумение – за нежелание или скорее даже за лень, застенчивость – за презрение к окружающим, – в общем, он не понимал его да, по правде говоря, не очень до сих пор и интересовался им. Теперь же в нем заговорило любопытство. Подперев рукой голову – она стала вдруг тяжелой и не хотела сама держаться, – он смотрел на Ильина, на его длинное, почему-то всегда усталое лицо, на большой, с залысинами, от которых он казался еще большим, лоб, на его белые, с длинными пальцами руки. И Вергасову захотелось сказать что-нибудь приятное этому человеку, не слыхавшему от него до сих пор ни одного теплого слова – только замечания и указания. Сидит вот и бумажку какую-то на мелкие клочки рвет.

– Вы откуда родом? А? – спросил он, не зная с чего начать.

– Из Ленинграда, – не подымая головы, ответил Ильин.

– Красивый город. Я там был. В тридцать девятом году, когда на Финскую ехал. Очень красивый город, ничего не скажешь.

– Красивый, – подтвердил Ильин.

– Один только день был. Петропавловскую крепость, Невский проспект видал. И коней этих знаменитых. Забыл, как тот мост называется.

– Аничков мост.

– Красивые кони. Здорово сделано. Совсем как живые.

– Красивые… – согласился Ильин, сгребая разорванные клочки бумаги в кучку на край стола.

Оба помолчали. Коновалов протяжно зевнул.

– Я, кажется, спать буду, капитан. Не собираешься?

– Оставь мне тюфяк. Я на тюфяке лягу.

– Ты начальник, – Коновалов аппетитно потянулся, – тебе нельзя. Тебе кровать полагается.

Через минуту он уже храпел.

– Хороший парень, – сказал Вергасов. – И офицер толковый.

Ильин посмотрел на спящего Коновалова, кивнул головой и встал.

– Я пойду, товарищ капитан. Третий час уже.

– Да куда вы рветесь? Садитесь. Кто там с вами дежурит?

– Кривенко, командир взвода.

– Вот пускай и посидит за вас. А мы с вами еще по одной.

– Спасибо, мне не хочется.