P.S. Что посеем, то и пожнём…»

Пока Борька это дело осмысливал, я к прохожим туристам побежал справедливость восстанавливать.

— Вы, говорю, с Долины сказок?

— С Круглицы, а что?

— Это не Фёдора, — говорю, — надпись!

— Какая надпись?

— Жёлтым по камням, где пихта с тряпками была.

— Никакой надписи я там не видел, — говорит один. — А если где и есть, то уж конечно, не его надпись.

— Ну, коли уж там Фёдор был, теперь там никаких надписей не осталось, — сказал второй. — Вот человек, а! Столько стоянок очистил, теперь, должно быть, отлёживается где-то. Дай Бог здоровья. Ты-то его знаешь, что ли?

— Не совсем, — говорю. — Так… видел. А в каком смысле отлёживается?

— В таком, что попробуй сожги килограмм полиэтилена, и посмотрю я на тебя, какой ты бодрый будешь!.. Кстати, имей в виду: если когда-нибудь вот так дымом отравишься, пей рябиновый отвар.

— Ладно, идём, — кивнул первый. И ушли они по тропе на Гремячий. И у этого первого рюкзак так звякал, словно доверху был бутылками набит стеклянными. А может, мне уж это так помечталось, не знаю.

Пошёл я на полянку с ранеными пихтами Ленку будить. Чистота там была — не узнать. Зарубки смолой замазаны и ещё чем-то. Банок нет, мусора нет, очаг поправлен, пакет соли под камень упрятан, чтоб дождь не мочил. Только Ленка под деревом спит застёгнутая, комочком свернувшись.

— Ленка! — говорю. — Это не ты тут чудо сотворила?

Она голову высунула — разахалась. Не она.

— Эх, ты, всё проморгала! — говорю. — Не видишь, белым по чёрному написано: здесь был Фёдор! А ты-то и не проснулась.

Ленка вскочила, спальник к палатке оттащила и по стоянкам пошла. Везде чисто-чисто. А на дальней поляне мы костровище нашли, в котором сплошь банки обожжённые и заплющенные — штук сто, не вру! И поленница рядом аккуратная, пакетом прикрытая от дождя. Видно, здесь больше всего Фёдор был. Был — и ушёл…