— Он ведь у нас удивительный, наш зампотех, — продолжал Васьков. Ему двухпудовую гирю поднять, подбросить ничего не стоит. Говорит: «Легкая разминочка». И осторожный он… Да… Значит, едем мы с запасными частями. До Котлубани четыре-пять километров. Едем этой дорогой, а по обочинам разбитые вагоны лежат, с рельсов сброшенные, кругом покореженные. И тут увидели мы из окна кабины такую страшную картину, что я хотел проскочить, не оглядываясь. Но Юрий Петрович велел остановить машину.

Многое довелось нам за полтора года увидеть на фронтовых дорогах. Сожженные деревни, виселицы, разбитые эшелоны, трупы изуродованные, но это… Поверите, и рассказывать не могу, и позабыть не могу тоже. Остановил я машину. Гасилов выскочил — и к вагонам, а у меня ноги не идут. Лежат там теплушки, разбитые бомбами, прямым попаданием. Там, куда бомбы попали, кровавое месиво, а подальше — трупы. Одни только дети и женщины. Как видно, эшелон этот увозил детей в тыл.

Вылез я через силу, подошел к Юрию Петровичу. Его прямо согнуло всего, ростом сразу ниже стал, а лицо совсем серое. Постоял он молча, потом шапку снял, провел рукой по голове раз, другой, точно тяжесть какую пытался сбросить, и заговорил. «Проклятущие! Ведь не могли они не видеть опознавательных знаков, вон — красный крест на крышах вагонов. И все-таки сбросили бомбы. На детишек… Никого не щадят. И случилось это не так давно, когда мы с тобой на базе были. До нас тут, видно, побывали аварийные и санитарные части, подобрали раненых, кто жив остался…» И вдруг Юрий Петрович замолчал, прислушиваться стал. У меня спрашивает: «Васек, ты ничего не слышишь?» — «Не, — говорю ему. — Ничего не слышу», а про себя думаю: «Сил нет, уехать бы отсюда». Но он — ни в какую, на своем стоит: «Да ты прислушайся, Васек. Ну как, слышишь?» Подошли мы еще ближе.