Поехали мы не сразу: а вдруг еще кто жив остался? В одну сторону прошли, в другую — никого. Забрали мы с собой младенца, зампотех развернул его на клеенчатом сиденье в кабине. «Мужчина! — говорит. — Как думаешь, Васек, сколько ему? Месяцев семь-восемь? Больше?» А я в этом деле ни бум-бум. По мне, что два года, что пять месяцев — не разбираюсь, не имел с ними дела, с маленькими-то. Потом зампотех стал мне всякие поручения давать — мол, ведро сполосни, теплой воды принеси из радиатора, да еще достань из сумки индивидуальный пакет, мыло, полотенце. Флягу со спиртом тоже велел прихватить. У найденыша нашего все «обмундирование» — и одеялко, и простынка — в грязи вымокло и промерзло насквозь. Гасилов закрылся в кабине, согнулся в три погибели, намочил клок ваты спиртом с теплой водой и давай малютку обтирать. У того тельце даже порозовело, через стекло видно. Гасилов снял шинель и безрукавку, укутал малыша. Сам на холод выскочил, гляжу, дальше раздевается: рубашку снял, разорвал пеленка получилась. Он опять в кабину залез, стал малыша пеленать. Завернул его сперва в рубашку, после в гимнастерку, в безрукавку меховую. На себя только шинель накинул, и поехали мы с ним дальше. Едем, а он и говорит: «Плохие мы с тобой родители, Васек! Ведь дитя покормить надо. Слышишь, стонет? Промерз совсем, ослаб, а свое требует. Чем кормить будем?» Ну, я к нему только вещевой мешок подвинул. Там тушенка свиная, колбаса копченая, опять же сало, хлеб. Еще спирт чистый. А вот молока никакого, даже сгущенного.