— А это мужа моего, — пояснила она, протянула рубашку Гасилову и глазами указала на дверь второй комнаты. — Он у меня тоже на фронте, старый железнодорожник, заслуженный. Я ведь сейчас тоже на железную дорогу пошла работать, составителем поездов.

— Ой, как же тогда, — невольно вырвалось у Васькова, но тут он увидел посуровевшее лицо командира и прикусил язык.

— Чего «как же»? — ничуть не удивившись, сказала Анна Евграфовна. Пойду, договорюсь с напарником, сегодня днем пусть за меня поработает. А там уж найду кого-нибудь в помощь. Не в часть же вам его тащить.

Гасилов, сперва, похоже, не понимавший, для чего Анне Евграфовне понадобилось меняться сменой с напарником, просиял.

— Значит, вы, кума, согласны оставить у себя его… этого… Ну, в общем, нашу находку? — воскликнул Васек, человек дела, только и искавший возможности задать этот вопрос.

— А куда ж вы его денете? В самое пекло, что ли, потащите? На передовую? Поезжайте с богом, воюйте да побеждайте, а за него пусть у вас головы не болят.

Она заботливо пеленала ребенка, Васек ей помогал. Увлеченные своим делом, они и не заметили, что Гасилов скрылся ненадолго и теперь вышел из другой комнаты, сияющий, в белоснежной расшитой рубашке.

Спеленатый младенец возлежал на большой подушке, смешно морщил красное личико. Вдруг, вместо того чтобы улыбнуться или блаженно задремать, он откашлялся и заревел на всю комнату. Нагнувшись над ним Гасилов испуганно взглянул на Анну Евграфовну.

— Ничего удивительного, — сказала она. — А ну как солдата не кормить — небось он тоже веселиться не захочет. Есть мальчонка хочет, вот что. Видела я вашу соску шоколадную: спасибо скажите, что в рот взял. Вот мы сейчас ему кашки сварим — манка у меня есть да и молока стаканчик остался…