— Юрьевич, значит, — сказала Клюева. — Хорошо, Юрий Петрович, я все сделаю, найдете вы своего малыша, только вот имени-то у него нет.

— В самом деле! — воскликнул Гасилов. — Как же мы об этом не подумали? Ничего, до вашего отъезда выберем ему подходящее имя. Не так сразу, но выберем.

Клюева ушла, бесшумно притворив за собой тяжелую дверь.

В уголке землянки дремал разморенный теплом Васьков, Филиппыч ушел опять собирать ветки да щепки, хотя печурка была жарко натоплена, слегка дребезжала раскаленная заслонка. На земляной пол, застеленный рогожей, падали желто-красные отблески огня. Над печкой на веревке сушились портянки, белели пеленки, выстиранные старательным Филиппычем. Ребенок спал.

Гасилов стоял над ним, не в силах отойти, улечься и отдохнуть. Та же пронзительная нежность, острая, рвущая сердце боль овладели им в эти минуты при мысли, что он не смеет пока что позаботиться о малыше, которого так неожиданно подарила ему судьба.

Малютка пошевелился, поморщился и громко чихнул. Открыл глаза, уставился на Гасилова, и крохотное личико засветилось вдруг таким восторгом, что Гасилов лишь крякнул.

— Эх ты, — пробормотал он, как бы припоминая и не находя слова, какие искал. — Эх ты… сынок!

Повторил громче:

— Сынок… Что же это мы про имя не подумали? Конечно, был бы ты девчонкой, назвали бы тебя гвардейцы Катюшей. Это уж точно. И стала бы девочка Катя дочерью нашего полка гвардейских минометов, они ведь тоже, минометы, зовутся «катюшами»… Но ты — мальчуган. Однако было же у тебя имя? Какое?.. Может, ты — Петя, а? Морщишься. Значит, не Петя. Может, Коля, Павлик?

Малыш издал тихий возглас и беззвучно захохотал, пуская пузыри.

— Ого! — удивился Гасилов. — Понравилось? Павка… Павел… Павлик. Неужели это и правда твое имя? Значит, будешь Павлом Юрьевичем Гасиловым, согласен? Ага, улыбнулся! В таком случае позволь пожать твою мощную лапу. — И Юрий Петрович нежно поцеловал теплую сморщенную ладошку. — Пошли дальше.