— Так точно, товарищ гвардии полковник.

— Выполняйте. Кстати, для вас есть и еще одно поручение, Варвара Алексеевна. Придется вам взять на себя заботу об эвакуации нашего милого гостя. Будьте готовы завтра с утра выехать в Саратов. Вам ведь этот город знаком, вы, кажется, сами оттуда родом?

— Да, товарищ гвардии полковник. До войны я там жила, работала на заводе.

— Тем лучше. Следовательно, и людей знаете. Завтра утром в закрытом «газике» переправьте мальчика в Саратов и устройте его там получше: в ясли, детский дом или к добрым людям. Поступите по своему усмотрению, но, конечно, чтобы получше…

В тот вечер у Гасилова все буквально из рук валилось. Он постарался вернуться в землянку пораньше, чтобы напоследок хоть немного побыть с ребенком. Такую острую грусть он испытывал, такую нежность к этому малышу, точно и в самом деле это был родной его ребенок.

Заглянула и санинструктор Клюева, немного смущенная возложенным на нее поручением. Глаза у нее были виноватые, как будто она извинялась, что вмешивается в чужие дела, отнимает у Гасилова мальчонку.

Она стояла, прислонившись затылком к двери землянки, и молча наблюдала, как зампотех играет с повеселевшим малышом.

— Привык он к вам, — сказала она негромко.

Гасилов обернулся к ней, встал. Выпрямиться во весь рост он не мог, и оттого даже в позе его было что-то просительное.

— Варвара Алексеевна, — сказал он и откашлялся. — А если я вас попрошу… Имени-то ведь нет у мальца. Ни отчества нет, ни фамилии, но ведь человеку-то тяжело оставаться без роду, без племени, без близких… Так вот я и хочу попросить: запишите его там на меня.

Глядя на него во все глаза, Клюева переспросила:

— На вашу фамилию записать?

— Да, пожалуйста. Жив буду — разыщу его непременно, возьму после войны к себе.

Гасилов произнес эти слова так решительно, что было совершенно ясно: решение возникло не случайно, оно созрело и утвердилось за минувшие дни.