Ведь если я прав, если человек, названный Вами Гасиловым, и есть тот самый офицер, который в годы военного лихолетья даровал мне жизнь, вырвал меня у смерти, а жена его согрела меня материнской лаской, — разве могу я представить, что даже мысленно перестану называть их своими родителями?

Есть у меня и еще одна примета. В одном из очерков о Гасилове написано, что сын его, Павлик, однажды, играя во дворе, напоролся на гвоздь и глубоко поранил колено. К счастью, его мама, Анна Тимофеевна, оказалась дома и сразу принялась лечить сына — промыла, перевязала рану.

Но ведь со мной было точно так же! Помню, мама очень встревожилась, несколько раз делала мне перевязку, но шрам на коленке остался. А я, честное слово, даже гордился, что лечит меня настоящий фронтовой доктор. Как в госпитале. Даже ребятам похвастался: „Подумаешь, во время войны и не такое бывало!“ Стерплю, мол, не страшно.

Если под вымышленной фамилией Гасилова Вы рассказываете о моем отце, то Вы знаете его по фронту и несколько раз встречались с ним в Москве. Возможно, Вам неизвестно, что Москву он покинул по собственному желанию. Его потянуло, как инженера-механика, к прежней, довоенной работе: к тракторам. Он рассказывал, что до того, как начали строить советские тракторы, ему довелось работать на полях Средней Азии с прибывшими туда заграничными машинами.

Он решил вспомнить прежнюю, любимую свою специальность. Тракторами нашими он гордился так, будто сам их придумал, сам делал. И вот мы переехали сюда. До последних своих дней отец неустанно возился с тракторами, тут многие ремонтники — его ученики.

Извините, пожалуйста, что письмо у меня такое сбивчивое. Еще раз прошу, напишите мне правду о моей судьбе. Никто, кроме Вас, не может дать ответ на этот вопрос, а я почему-то убежден, что писали Вы именно про нашу семью.

А если Вам захочется узнать, как сложилась моя дальнейшая жизнь и кем я стал, — охотно Вам напишу. Всего Вам наилучшего!»