… Умер батрак Джука. В первую же ночь после похорон он вышел из могилы и отправился по тем местам, где прошла вся его жизнь — в безрадостном труде, в хлопотах, среди несбывшихся надежд. При таком ретроспективном взгляде на бесплодное свое житье он не в силах отделаться от назойливой мысли: «Может, никогда и не жил Джука Странник? Может, тебе только казалось, что ты жил, а на самом деле это чистое вранье?! Где твоя жизнь?»

… Повесился старик крестьянин. Сделал он это совсем обыденно и по-крестьянски обстоятельно. И сын, и соседи отнеслись к его смерти почти спокойно и деловито: жить ведь труднее, чем повеситься, и забот у живого куда больше, чем у мертвого.

… Двое стариков диктуют единственной грамотной в селе женщине письмо для сына, который уехал на заработки в далекую Персию и сгинул, как в воду канул. В строках письма встает перед читателем их одинокая и беспросветная жизнь со всеми ее мелкими и одновременно страшными деталями, а пишущей женщине кажется, что диктуют ей уже не эти двое стариков, а все село, горькое, измученное и убогое, жалуется своим детям, рассеянным по белу свету…

Изображая тяжелую жизнь земляков, Чопич явно симпатизирует своим героям, сочувствует им и хочет верить в особую жизненную силу крестьянства. В одном из немногих оптимистически звучащих рассказов этого времени он вкладывает в уста крестьянина, попавшего в кутузку за какое-то мелкое нарушение закона, такие слова: «Как никакая сила не может сломить этот наш Грмеч, как он держится и сопротивляется всему, так и мы, крестьяне… Прости меня, господи, но мне сдается, мы можем бороться и с небесными силами и они мало что могут с нами поделать».

Герои Чопича мечтают о лучшей доле, о каком-то ином мире справедливости, созданном их воображением. Но мечта эта в ранней новеллистике Чопича — отвлеченна, а пути достижения ее — неконкретны.