… Молоденькая учительница, оказавшись среди крестьян, от всего сердца хочет быть полезной людям: она учит их детей, врачует их крестьянские раны, но понимает, что у нее недостанет сил для чего-то большего, для каких-то необходимых существенных перемен. И, глядя на свои руки, она лишь беспомощно вздыхает: «Ох, если бы сейчас, здесь у нее было много-много, множество сильных и не знающих усталости человеческих рук, которые сломали бы эту неволю и построили бы более светлую жизнь для людей».

Стараясь уйти от тяжестей жизни и невзгод, герои Чопича нередко бегут в неизвестное, в мечту. «Во что-то человек все-таки должен верить!» — восклицает один из них. Иногда увлеченность мечтой берет верх, и тогда писатель превращается в певца чистой человеческой души. В сборнике «Воители и беглецы» (1939) жизненная документальность вытесняется легендой. Целый цикл рассказов связан с личностью легендарного Ходжи Насреддина — человека добрейшего сердца, который верит в доброе начало в людях, который врачует словом, старается своими рассказами помочь страдающему человеку и поддержать его в трудную минуту.

В этом же сборнике создан и образ мечтателя и фантазера, свои душевным складом напоминающего героя ряда рассказов Кочича Симеуна-джака, — образ Мартина, в рассказах которого, так же как и в его жизни, стираются всякие границы между мечтой и действительностью, выдумкой и жизнью, настоящим, прошлым и будущим. Черты этого героя, вобравшего в себя особенности боснийского национального характера, прослеживаются в творчестве Чопича и более позднего времени.

В последних предвоенных рассказах писателя (сб. «Горцы», 1940) конкретность ситуации и обстановки нередко заменяется условностью и предметом изображения становятся чувства, настроение само по себе. Общие мотивы, характерные для предвоенной югославской прозы, звучат и в новеллистике Чопича: непонятость и одиночество человека среди людей, никчемность и пустота жизни, скука, тоска и однообразие буден.