Ротное построение заканчивалось. Экипажи слушали последние наставления капитана Ордынцева, и, судя по выпрямленной, чуть наклоненной вперед фигуре ротного, по резким жестам его длинных рук, наставления серьезные. Заметив Ермакова, он повернул к нему темное от загара лицо, морщинистое и сердитое, кивком указал на правый фланг строя:

— Вы отвечаете мне за порядок здесь. Чтоб смена экипажей шла как часы. Кто не занят — в классы… Заниматься по плану. И чтоб ни один не болтался возле вышки… Экипажам третьего взвода получить боеприпасы — и на исходный…

— А мой экипаж? — вырвалось у Ермакова. — Он же в первой смене!

— Был. Стрелять вам последними, со всех направлений сразу. Порядок я определил, заместитель ваш знает. Командуйте. Вон уже едут, встречать надо.

Ордынцев стремительно пошел к вышке, прижимая к бедру полевую сумку, и Ермаков увидел: рокадной дорогой полигона пылила «Волга», за нею, немного отстав, знакомый газик командира полка.

Вот когда захотелось броситься к третьему танку! Но — поздно: первая машина уже подрулила к вышке. Ермаков безучастно наблюдал за тем, как танкисты рассаживались в классе, и так же безучастно слушал перебранку, затеянную Петриченко. А тот, будто ненароком подталкивая здоровяка Стрекалина, ехидничал:

— Экий ты неповоротливый, ефрейтор! Тоже мне огневик, золотой фонд и гордость роты! Ведь тебя Пал Прохорыч Ордынцев, наш уважаемый товарищ командир роты, под самый занавес назначил дырки в мишенях сверлить — чтоб впечатление на высокое начальство произвести. От такой чести винтом надо ходить и чтоб в глазах — пушечные всполохи, а не тоска зеленая.

Стрекалин был парнем на язык бойким, но в последние дни заметно сник — видно, тяготило его взыскание за ту самую неосторожную шутку над ротным нарядом, о которой недавно напомнил Петриченко командиру взвода. И теперь Стрекалин лишь поморщился да глянул на Ермакова своими большими карими глазами вопросительно и виновато.